Суббота, 15.12.2018, 08:51
Приветствую Вас Гость | RSS

История Московского царства
в лицах и биографиях
Меню сайта

Каталог статей

Главная » Статьи » Иван IV Грозный

Раздор с боярами - 2
Становится понятным и тот факт, что Курлятев, по­сланный в Смоленск на год, в действительности пробыл там очень недолго и до истечения срока был смещен с воеводства. Ненавистного царю «великого боярина» зато­чили в отдаленный монастырь на Ладожском озере. Мо­нашеский клобук вынуждены были надеть также все чле­ны опальной семьи.
 
Оттесненная от кормила власти, но не сокрушенная удельно-боярская оппозиция все чаще обращала свои взоры в сторону Литвы. Там искали спасения те, кто не хотел мириться с самодержавными устремлениями Гроз­ного. Оттуда ждали помощи те, кто подумывал об устра­нении царя Ивана. Тревога властей по поводу литов­ских связей оппозиции возрастала по мере того, как сра­жение на русско-литовской границе приобретало все более ожесточенный характер. В конце концов царь запо­дозрил в измене своего двоюродного брата князя Влади­мира. Подозрения имели основания. В то самое время, когда царская армия и старицкие удельные полки скрыт­но двигались к Полоцку, из царской ставки бежал знат­ный дворянин Борис Хлызнев-Колычев, предупредивший полоцких воевод о намерениях Грозного. Беглец принад­лежал к числу ближних людей князя Владимира и, как полагал царь, имел от него какие-то поручения к королю Сигизмунду II. Опасаясь предательства, Иван учредил бдительный надзор за семьей брата.
 
Интрига старицких князей вышла наружу после того, как удельный дьяк Савлук Иванов решил разобла­чить своего господина в глазах царя. Князь Владимир пытался отделаться от доносчика и упрятал его в тюрь­му. Но Грозный велел привезти Савлука в Москву и получил от него обширную информацию относительно за­мыслов удельного князя и его сообщников. Вина их ока­залась столь значительной, что царь отдал приказ о кон­фискации Старицкого княжества и предании суду удель­ного владыки. Судьбу царской родни должно было решать высшее духовенство. (Боярская дума в суде формально не участвовала. Царь не желал делать бояр судьями в своем споре с братом. К тому же в думе было слишком много приверженцев Старицких.) На соборе царь в при­сутствии князя Владимира огласил пункты обвинения. Митрополит и епископы признали их основательными, но приложили все усилия к тому, чтобы прекратить раз­дор в царской семье и положить конец расследованию.
 
Конфликт был улажен чисто семейными средствами. Царь презирал брата за «дурость» и слабоволие и про­явил к нему снисхождение. Он полностью простил его, вернул удельное княжество, но при этом окружил людь­ми, в верности которых не сомневался. Свою тетку — энергичную и честолюбивую княгиню Евфросинию — Иван не любил и побаивался. В отношении нее он дал волю родственному озлоблению. Евфросинии пришлось ра­зом ответить за все. Нестарой еще женщине, полной сил, приказали надеть монашеский куколь. Удельная кня­гиня приняла имя старицы Евдокии и стала жить в Вос­кресенском женском монастыре, основанном ею самой не­подалеку от Кириллова. Опальной монахине позволили сохранить при себе не только прислугу, но ближних боя­рынь-советниц. Последовавшие за ней слуги получили несколько тысяч четвертей земли в окрестностях монасты­ря. Воскресенская обитель не была для Евфросинии тюрь­мой. Изредка ей позволяли ездить на богомолье в сосед­ние обители. Под монастырской крышей старица собрала искусных вышивальщиц. Изготовленные в ее мастер­ской вышивки отличались высокими художественными достоинствами.
 
Проступки удельных князей давали царю удобный по­вод ликвидировать последний крупный удел на Руси. Но Грозный не использовал эту возможность. Сколь бы опас­ными ни казались династические претензии князя Вла­димира, он был слишком бездеятелен и недальновиден, чтобы завоевать широкую популярность среди дворянства, а среди знати у него было довольно много недоброже­лателей, главными из которых оставались князья Суз­дальские-Шуйские. (Они были повинны в смерти князя Андрея Старицкого и расхищении его имущества.) Срав­нительно мягкое наказание удельных князей объясня­лось, возможно, тем, что царя все больше тревожил на­раставший конфликт с многочисленной суздальской зна­тью. Очевидно, царь не желал окончательно лишиться поддержки своих ближайших родственников в тот момент, когда положение династии стало неустойчивым. С ведо­ма царя официальная летопись поместила краткий и на­рочито туманный отчет о суде над старицким удельным князем и о выдвинутых против него обвинениях. Из это­го отчета следовало, что в 1563 г. князь Владимир и его мать были изобличены в неких «неисправлениях» и неправдах. Со временем Грозный сам приоткрыл завесу секретности, окружавшую первый процесс Старицких. «А князю Владимиру,— писал он,— почему было быти на государстве? От четвертого удельного родился. Что его достоинство к государству, которое его поколенье, разве вашие (бояр) измены к нему, да его дурости? ...Яз такие досады стерпети не мог, за себя есми стал». Иван высказал свои обиды много позже. Могло показаться, что после суда царь поспешил предать забвению досадную ссору в собственной семье. Но на самом деле это было не так.
 
Простив брата, Грозный позаботился о том, чтобы подготовить почву для расправы с ним в случае возник­новения нового кризиса. Необычная ситуация продикто­вала необычное решение. Иван обратился к старым лето­писям и распорядился включить в них подробный отчет о первом заговоре Старицких в годы правления Избран­ной рады. Чтобы вполне оценить подобное распоряжение, надо иметь в виду, что в Русском государстве за офи­циальной летописью признавалось совсем особое значе­ние. Московские государи ссылались на летописи в сво­их спорах с вольным Новгородом, дипломаты черпали из них аргументы во время переговоров с иностранными дворами. Затеянная Грозным летописная работа пресле­довала не литературные, а политические цели. Она долж­на была обличить весь круг приверженцев князя Влади­мира, избежавших заслуженного наказания.
 
Иван начал работу со знакомства с судным делом С. Ростовского, одного из вождей боярского заговора 1553 г. Это судное дело, как значилось в описи царско­го архива XVI в., включало обширную документацию и хранилось в отдельном архивном ящике: «ящик 174, а в нем отъезд и пытки во княже Семенове деле Ростов­ского». Против этих строк дьяки пометили на полях опи­си: «Взято ко государю во княж Володимерове деле Ондреевича 7071 году в июле в 20 день». Очевидно, царь Иван приступил к изучению дела о заговоре за одну-две недели до прощения брата. Несколько позже он взялся за летописи, в результате чего имена бояр-заговорщиков вскоре же перекочевали из архивного судного дела князя Ростовского на поля летописного свода, известного под названием Синодального списка летописи. Скорописные пометы замечательны тем, что они позволяют точно уста­новить, кого из своих бояр царь решил скомпрометиро­вать как заговорщиков после незавершенного суда над братом. Ими были князья Куракины «всем родом», князь Петр Щенятев, князь Дмитрий Немой. Их близость к Старицким не подлежит сомнению. Княгиня Евфросиния в девичестве носила фамилию Хованская и происходила из одного рода с Щенятевым и Куракиными. К моменту суда над Евфросинией князь Петр Щенятев занимал одно из высших мест в Боярской думе, князья Федор и Петр Куракины управляли Великим Новгородом и Пско­вом, а князь Иван Куракин возглавлял от имени слабо­умного князя Юрия Васильевича Углицкое удельное кня­жество. Лица, скомпрометированные летописью, принад­лежали к самому верхнему слою правящего боярства.
 
Официальная царская летопись сохранилась до наших дней в нескольких списках. Первые тетради Синодаль­ной летописи служили своего рода черновиком. При Адашеве этот черновик подвергся правке. Затем правле­ный текст был переписан набело. Один из беловых списков московской летописи получил наименование Царственной книги. Это была парадная летопись, снабженная множест­вом совершенных рисунков-миниатюр. На изготовление ее были затрачены большие средства. Книга открывалась описанием смерти Василия III и должна была охватить весь период правления Грозного. Но работа над Царст­венной книгой была внезапно прервана. Чья-то властная рука испещрила ее страницы множеством помарок и вста­вок. Самая значительная приписка на полях Царственной книги посвящена была тому же сюжету, что и приписка о суде над Ростовским в Синодальном списке. Поскольку в обеих приписках фигурировали имена одних и тех же заговорщиков — князей П. М. Щенятева, Д. И. Немого, С. В. Ростовского, можно высказать предположение, что приписки имели в своей основе одни й те же архив­ные материалы — судное дело Ростовского. Редактор Цар­ственной книги, однако, составил более подробный рас­сказ о заговоре. Он занес на поля летописи устные показания ряда государственных деятелей, в подходящий момент выступивших с разоблачениями Старицких. Ко­нюший Федоров поведал о том, что во время болезни царя в 1553 г. заговорщики пытались привлечь его на свою сторону и что он сообщил об этом государю, как только тот выздоровел. Неизвестно, был ли записан этот рассказ со слов Грозного или со слов Федорова. Допол­нительные улики получены были от оружничего Л. А. Сал­тыкова. «Речи» верных бояр, внесенные в официальную летопись, приобрели значение важного свидетельского по­казания.
 
Главным свидетелем обвинения против Старицких вы­ступил, по-видимому, сам Иван. Трудно было найти сви­детеля более авторитетного и в то же время более при­страстного и необъективного. Царь поставил целью доказать, что приверженцы Старицких не только органи­зовали тайный заговор, но и подняли открытый мятеж в думе и что его личное вмешательство спасло положе­ние. Как мы помним, в день присяги наследнику Дмит­рию, утверждалось в летописной приписке, больной царь дважды обращался к боярам с длинными речами. Когда крамольники отказались присягать малолетнему наслед­нику, царь будто бы пытался их образумить словами: «Вы свои души забыли, а нам и нашим детем служити не хо-чете — и коли мы вам ненадобны, и то на ваших душах». Потом Грозный напустился с упреками на свою растеряв­шуюся родню Захарьиных: «А вы, Захарьины, чего испужалися? — будто бы сказал он.— Али, чаете, бояре вас пощадят? вы от бояр первые мертвецы будете! и вы бы за сына за моего да и за матерь его умерли, а жены моей на поругание боярам не дали!» Не надеясь на од­них Захарьевых, царь обратился с отчаянным призывом ко всем верным членам думы: «Будет станетца надо мною воля божия, меня не станет, и вы пожалуйте, попамятуйте, на чем есте мне и сыну моему крест целова­ли; не дайте бояром сына моего извести никоторыми обы­чаи, побежите с ним в чюжую землю, где бог наставит»
 
«Речи» к боярам, как видно, записанные со слов са­мого Ивана, можно считать вымышленными. В день «мя­тежа» царь едва дышал и не мог, как уже говорилось, присутствовать на церемонии присяги. Подробности тай­ного заговора всплыли на поверхность после выздоровле­ния Ивана, а до того у него попросту не было повода для страшных заклятий.
 
Обращение царя к Захарьиным менее всего соответ­ствовало патриархальным временам правления Сильвестра, зато было исключительно злободневным в период, когда царь сделал Захарьиных главными опекунами и поручил им заботу о сыновьях.
 
Сочиненные после суда над Старицкими царские «ре­чи» как нельзя более точно выражали настроения Ивана того времени, когда заговоры против его власти множи­лись день ото дня. Ни один документ не раскрывает столь полно трагизм переживаний Грозного, как летопис­ный рассказ. Царь страшится за будущее династии и об­ращается с паническими призывами к Захарьиным, закли­ная их в случае беды спасти его семью, бежать с детьми за границу.
 
Царские «речи» служили косвенным признанием не­удачи политики, ставившей целью оттеснить «великих бо­яр» от кормила власти. После трех лет «самодержавного» правления Грозный пришел к трагическому сознанию то­го, что он, боговенчанный царь, и дети, рожденные на троне, «ненадобны» более его могущественным вас­салам.
 

 

 

Категория: Иван IV Грозный | Добавил: defaultNick (01.11.2011)
Просмотров: 4267 | Рейтинг: 5.0/1
Всего комментариев: 0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]

Copyright MyCorp © 2018
Бесплатный хостинг uCoz


Яндекс.Метрика